Дневник, 16 декабря 1890 г.

16 декабря.

И точно, если буду жив. Вчера лег и не мог спать. Сердце сжималось, и, главное, мерзкая жалость к себе и злоба к ней. Удивительное состояние! При этом нервный подъем, ясность мысли. Я бы мог написать этими усилиями прекрасную вещь. Встал с постели в 2, пошел в залу ходить. Вышла она, и говорили до 5-го часа. То же, что бывало. Немного мягче с моей стороны. Кое-что высказал ей. Я думаю, что надо заявить правительству, что я не признаю собствен собственности и прав, и предоставить им делать, как они хотят. Встал в 10. Гулял. Молился. Молитва становится чем-то механическим: стараюсь прочесть всё. А между тем жаль оставить ее. Нынче что-то сильно думал во время молитвы, теперь забыл. Дома писал порядочно — подвинулся.

Всё не могу перейти в простой ласковый, любовный тон, не только с нею, но и со всеми. Доказательство, что вина во мне. Последние слова мои вчера были: не суди меня; а я себя сужу за то, что мало любовен — ищи того же в себе. — Вероятно, что-нибудь запало ей из моих слов, что — не знаю, но запало. Ездил верхом через Овсян Овсянниково на Козловку. Письмо вчера 113114 анонимное: говорит — «за спасение одн одного юноши — медаль, сколько же тебе?» Рассказыва Рассказывает , как он пал. Нынче письма от Никифорова, Черткова. Читаю пустяки, Дюма. — Нервы как будто спустились. Теперь 10-й час, иду наверх.