Дневник, 5 ноября 1854 г.

5 ноября. В пути из Одессы в Севастополь. 4, 5, Октября.

В Николаеве не мог ничего видеть. Слухи же не пишу, потому что оказались все нелепы: после 24, исключая осадных работ, ничего предпринимаемо не было.

От Херсона до Олешко везли меня на лодке. Лоцман рассказывал про перевоз солдат: как солдат в проливной дождь лег на мокрое дно лодки и заснул. Как офицер прибил солдата за то, что он почесался, и как солдат на перевозе застрелился от страху, что просрочил 2 дня, и как его бросили без похорон. Теперь лодочники пугают друг друга, проезжая речкой мимо того места, где брошен солдат. «Какой роты?» кричат они.

В Олешко задержала меня ночевать хорошенькая и умненькая хохлушка, с которой я целовался и нежничал через окошечко. Ночью она пришла ко мне [[19]]. Лучше бы было воспоминание, ежели бы я остался при окощечке. — По этому случаю я разъехался с своими, Сержпутовским, Бабарыкиным и Шубиным. От них через Высотского, кот которого я встретил в Перекопе, я узнал, что слухи тревожившие вздор. Отъезд Шубина тревожит и злит меня. Мне не хочется перестать уважать этого мальчика. —

Видел Франц Французских и Англиц Англицких пленных, но не успел разговориться с ними. Один вид и походка этих людей почему то1 Зачеркнуто: убедили меня в том внушили в меня грустное убеждение, что они гораздо выше стоят нашего войска. Впрочем для сравнения у меня были Фурштаты, провожавшие их. —

Ямщик привезший меня сюда рассказывал, что 24 мы бы совсем забрали Агличан, коли бы не измена. Грустно и смешно. «Онадысь, говорить, провезли шестериком железную карету, должно под Менчикова». Встретил и своих раненных, славный народ, жалеют начальство и говорят, 2930 что они несколько раз ходили на приступ, но не могли удержаться, потому что обходил левый фланок; они рады придраться к одному непонятному, следовательно для них многозначительному, слову, чтобы им объяснять неудачу. Им слишком бы грустно было верить в измену.