Стасюле́вич Александр Матвеевич

Стасюле́вич Александр Матвеевич («Стасулевич»; ок. 1830-1867) — сослуживец Толстого на Кавказе. Брат профессора Петербургского университета, редактора-издателя «Вестника Европы» Михаила Матвеевича Стасюлевича. Ранее подпоручик Эриванского полка. 18 августа 1852 г. был «за неодобрительное поведение и разные противузаконные поступки по отправлению должности караульного офицера разжалован в рядовые с лишением дворянства» (Бобровский П. О. История 13-го лейб-гренадерского Эриванского его величества полка за 250 лет (1642-1892). — СПб., 1892-1897. Т. 4. С. 354).

Впоследствии Стасюлевич был вновь произведён в офицеры, позднее офицер 65-го пехотного Московского полка, стоявшего в 1866 г. в нескольких верстах от Ясной Поляны.

Отчасти А. Стасюлевич послужил прототипом Гуськова в рассказе Толстого «Разжалованный» («Встреча в отряде с московским знакомым»). Он сам рассказал писателю свою историю. 4 ноября 1853 г. Толстой записал в дневнике: «Вчера после пульки Стасулевич, который, как кажется, человек с очень хорошими способностями, рассказывал мне историю своего несчастия.

В Метехском замке содержались 3 линейных солдата за убийства и ограбления почты, грузинские князья Амелехваров и Эристов с несколькими имеретинами, причастными к их делу. Солдаты, имевшие сообщение с Амелехваровым, объявили ему, что у них спрятаны в городе 25.000 серебром, которые они берутся достать, ежели бы их выпустили. Амелехваров обратился к караульному офицеру Загобелю, обещая с солдатами послать своих имеретин (известных верностью своему слову), чтобы привести солдат обратно живых или мёртвых. Загобель согласился; 6 преступников были выпущены ночью, ограбили и убили прохожих и принесли 500 р., которые поделили между Амелехваровым и Загобелем, говоря, что не могли взять всех спрятанных денег. Загобель отпускал их и другой раз, в тот самый день, как в караул заступил Стасулевич.

“Я только что женился, говорит он, и два месяца уже не был в карауле. Когда я пришёл к Загобелю и попросил его сдать мне караул (так как я всегда был очень аккуратен по службе), то меня удивили расстройство и бледность, которые я заметил в нём и которые он объяснил мне лихорадкой; тогда как я узнал впоследствии, что причина эта была другая. В 5 часов утра, когда я приехал, выпущенные арестанты ещё не возвращались и были впущены только в то самое время, задними воротами, когда я сбирался идти осматривать их.

Обходя арестантов, я нашёл 2 пьяными и велел осмотреть их; оказались подпилки, штофы и т.д. Я принял караул. Князь Амелехваров обратился к унтер-офицеру Семёнову, прося его выпустить опять на ночь арестантов и идти с ними; но, так как я не спал всю ночь и даже в то самое время, когда он уже готов был выводить их задними воротами (от которых ключ был у него), я потребовал его, — намерение их не могло быть исполнено в 1-ую ночь. На другую ночь, во время моего сна, арестанты были выпущены, одетые в грузинское платье ([даже] на одном из них была фуражка солдата и ротный мешок с клеймом) и отправились к Карганову с тем, чтобы с помощью подкупленного его денщика ограбить жалованье, которое он для раздачи получил накануне. Грабёж их не удался; они были открыты, и второпях побега мешок и шапка были оставлены на месте преступления.

Я ничего не знал, но только, сдавая караул, заметил, что замеченные мной третьего дня арестанты были снова пьяны. На другой день меня арестовали.

По найденному мешку навели справку в роте, и оказалось, что мешок принадлежал караульному взводу. Допрошенный унтер-офицер Семёнов показал, что арестанты были выпущены с моего разрешения. Я два месяца содержался под секретным арестом в квартире коменданта Рота.

Меня отдали под суд; но я просил назначить особую комиссию, которая нашла меня виновным в неисполнении караульных обязанностей, но в выпущении арестантов не могла ни оправдать, ни обвинить меня, так как арестанты запирались, солдаты показывали, что приказание выпуска они получали моим именем через унтер-офицера, а не от меня, а Семёнов продолжал обвинять меня. Я был приговорён к разжалованию в солдаты, без лишения дворянства, впредь до выслуги и изъявил своё согласие на этот приговор. Наместник нашёл, что виновнее всех комендант и генерал Вольф, исправлявший за его отсутствием его должность, за беспорядки, открывшиеся по случаю этого дела (как-то упущение обязанностей рунда и дежурного по караулам, за которых мы обыкновенно расписывались сами) и, утвердив приговор комиссии, послал на решение Государя.

В это время священник, которому, как последнее средство, было поручено увещевать к истине преступников, открыл, что Загобель ещё прежде выпускал их. Загобель тотчас же признался и был арестован; назначено новое следствие. Я просил отделить моё дело от дела Загобеля и конфирмовать меня. — Наместник согласился и отправил меня”» (46: 193-195).

Этот длинный и довольно путанный рассказ, услышанный 3 ноября 1853 г., уже по памяти Толстой записал на следующий день в своём дневнике. Зачем понадобилось ему так тщательно, с подробностями, воспроизводить столь необычную историю? Скорее всего, она произвела впечатление на молодого писателя и на короткое время он увлёкся ею как творческим замыслом, и не исключено, что история Стасюлевича могла стать основой какого-то несостоявшегося раннего сочинения Толстого. «Виновен ли он или нет? — рассуждал далее писатель на страницах дневника. — Бог знает, но когда он рассказывал мне (он-то прекрасно говорит) своё горе и его жены, я едва сдержался от слёз. Приехал в полк после набега 11 августа, за который Вольф отказал ему в кресте, он узнал, что в приказе по корпусу он обвинён в выпуске арестантов и конфирмован к лишению дворянства. Между тем как дело Загобеля потушено и он только переведён в линейный батальон.

Приказ, по которому наместник находил виновным генерала Вольфа, исправлявшего его должность, должен бы был и обвинить самого наместника по делу Загобеля, так как первый выпуск арестантов был сделан ещё при самом князе. Вот причина потушения дела Загобеля.

“Я просил, говорит Стасулевич, докладной запиской, чтобы дело переследовали, так как я изъявил согласие и отказался от права подавать прошение на высочайшее имя не на это решение. Мне сказали, что я не имею права подавать докладной записки, а что мой ротный командир должен написать рапорт с моих слов. Ротный же командир мой, Горянинов, так боится всякого столкновения с начальством и такой ограниченный человек, что он уж 6 месяцев ничего не пишет”». И дальше, видимо, Толстой записал впечатление и свои мысли о внешности Стасюлевича: «Бывают физиономии, особенно те, которые наделены блестящими глазами и широкими потными чертами лица, которые, когда одушевлены, беспрестанно меняют выражение до такой степени, что трудно узнать их» (46: 193-195).

В фигуре Гуськова из рассказа «Разжалованный» лишь в малой степени отразился Стасюлевич. Через много лет Толстой о нём рассказывал А. Б. Гольденвейзеру: «Вчера Л. Н. рассказывал о брате Стасюлевича (редактора “Вестника Европы”): “Когда ему было ещё лет восемнадцать-двадцать, он был гвардейским офицером. Его назначили в караул в острог, и на беду в его дежурство кто-то бежал из острога. Николай Павлович велел разжаловать его в рядовые и сослать на Кавказ. Я его описал отчасти в рассказе “Встреча в отряде с московским знакомым”. Я не хорошо это сделал: он был так жалок и не следовало его описывать. Впрочем, это не совсем он. Я соединил с ним ещё Кашкина, который судился вместе с Достоевским. Несмотря на все просьбы родных и друзей, Николай Павлович его не простил. Потом уже, впоследствии, при Александре он был прощён, стал армейским офицером и служил в Туле. Стасюлевичу никак не удавалось выпутаться из своего тяжёлого положения. Брат его относился к нему очень холодно и отрицательно. В конце концов Стасюлевич покончил с собою: надел енотовую шубу, в шубе бросился в воду и утонул”» (запись 20 июня 1901 г. — Гольденвейзер. С. 55-56).

Ещё одна памятная ситуация в жизни Толстого была связана с Александром Стасюлевичем. В 1866 г. полк, в котором Стасюлевич служил, стоял недалеко от Ясной Поляны, и в этом полку произошёл случай, на всю жизнь запомнившийся Толстому: солдат Василий Шибунин ударил своего ротного командира. Солдат был предан военному суду, на котором Толстой выступил его защитником. На суде Стасюлевич подал голос за оправдание Шибунина, но другой офицер и председатель суда, полковой командир, высказались за обвинение. Шибунина приговорили к расстрелу. Сам Толстой об этом рассказывал: «Летом 1866 года нас посетил совершенно неожиданно Гриша Колокольцов, кадетом ещё ходивший в дом Берсов и знакомый моей жены. … Благодаря ему мы познакомились и с его полковым командиром, полковником Юношей, и с разжалованным или отданным в солдаты по политическим делам (не помню) А. М. Стасюлевичем, родным братом известного редактора, служившим в этом же полку. Стасюлевич был уже немолодой человек. Он только недавно из солдат был произведён в прапорщики и поступил в полк к бывшему своему товарищу Юноше, теперь его главному начальнику. И тот и другой, Юноша и Стасюлевич, тоже изредка езжали к нам. … Не помню, кто из двух, Колокольцов или Стасюлевич, в один день летом приехав к нам, рассказал про случившееся у них для военных людей самое ужасное и необыкновенное событие: солдат ударил по лицу ротного командира, капитана, академика. Стасюлевич особенно горячо, с сочувствием к участи солдата, которого ожидала, по словам Стасюлевича, смертная казнь, рассказывал про это и предложил мне быть защитником на военном суде солдата» (37: 67-68). «Суд скоро состоялся. Председателем был Юноша, двумя членами были Колокольцов и Стасюлевич. … На совещании, как я после узнал, один Стасюлевич стоял за применение той глупой статьи, которую я приводил, то есть за оправдание подсудимого, вследствие признания его невменяемым» (37: 70).

Вспоминая в связи с этим делом в письме к П. И. Бирюкову о своём знакомстве с А. Стасюлевичем, Толстой характеризовал его так: «Стасюлевич был живой человек, хотя и изуродованный с разных сторон, более же всего теми несчастьями и унижениями, которые он, как честолюбивый человек, тяжело переживал. Так мне казалось, но я недостаточно знал его, чтобы поглубже вникнуть в его душевное состояние. Одно знаю, что общение с ним было приятно и вызывало смешанное чувство сострадания и уважения. Стасюлевича я потом потерял из виду, но недолго после этого, когда полк их стоял уже в другом месте, я узнал, что он без всяких, как говорили, личных причин, лишил себя жизни и сделал это самым странным образом. Он рано утром надел в рукава ваточную тяжёлую шинель и в этой шинели вошёл в реку и утонул, когда дошёл до глубокого места, так как не умел плавать» (37: 68).

О Стасюлевиче писала в своих мемуарах и С. А. Толстая: «Этот несчастный офицер, недавно произведённый, уже немолодой человек, был разжалован в солдаты ещё в молодости за побег арестанта, случившийся во время его караула. Мне очень жаль было этого Стасюлевича, худого, всегда грустного и не помирившегося с несчастьем своей жизни никогда, так как мы узнали впоследствии, что он покончил самоубийством. Надел на себя тяжёлую енотовую шубу и пошёл в неглубокую речку. Он сел в шубе на дно реки и захлебнулся до смерти. Вот поразительная сила воли и желанье избавиться от неудавшейся жизни» (САТ. Моя жизнь. 1. С. 152).

В архиве М. М. Стасюлевича сохранилось письмо к нему Толстого от 10 мая 1908 г., в котором писатель просил сообщить некоторые дополнительные сведения о брате: «На днях я описывал для составителя моей биографии один памятный мне случай, сблизивший меня с вашим покойным братом, кажется, Матвей Матвеевич, — писал Толстой. — Он был после разжалованья младшим офицером в стоявшем близ Ясной Поляны полку. У меня остались о нём самые хорошие воспоминания. Он навёл меня на мысль защищать на суде солдата их полка, который за нанесённый удар ротному судился военным судом. Он сделал всё, что мог, чтобы спасти солдата, но, несмотря на мои и его старания, солдат был казнён. Что за человек был ваш брат? За что он разжалован? Отчего он так странно покончил? Если вам не трудно и не неприятно, ответьте. Это не холодное любопытство, а я, как и пишу в воспоминаниях, испытывал к нему тогда смешанное чувство симпатии, сострадания и уважения» (78: 139-140). В ответном письме от 17 мая М. М. Стасюлевич сообщил некоторые сведения о своём брате (см. в ОР ГМТ).