Громека Степан Степанович
Громека Степан Степанович (1823–1877) — офицер, чиновник Министерства внутренних дел, тайный советник; публицист; знакомый и адресат Л. Н. Толстого. Родился в Одессе, в семье почтового служащего. По окончании Благородного пансиона 1-ой Киевской гимназии в 1841 году поступил на военную службу. В конце 1840-х – начале 1850-х годов исполнял различные должности: младшего полицейского в Киеве, полицмейстера, а затем городничего в городе Бердичеве. С 1853 по 1856 год состоял чиновником особых поручений при киевском генерал-губернаторе. В то же время С. С. Громека вошёл в литературную среду и познакомился с Т. Г. Шевченко, Н. С. Лесковым, Ю. Ф. Самариным. В 1857 году появились его первые публицистические очерки, отличающиеся резкой критической направленностью, обличением существующих полицейских порядков. Его статьи вызвали недовольство начальства, и в 1859 году он вышел в отставку. С 1860 года стал служить в Русском обществе пароходства и торговли в Одессе, редактировал журнал этого общества «Листок». В конце 1860 года Громека переехал в Петербург, стал сотрудничать в «Современнике», в «Отечественных записках» и в «Русском вестнике», познакомился с М. Н. Катковым, И. С. Аксаковым, А. А. Фетом и Л. Н. Толстым. Вместе с тем Степан Громека активно сотрудничал в «Колоколе» А. И. Герцена, однако впоследствии разошёлся с ним во взглядах. В 1864 году он оставил публицистику, вернувшись на государственную службу. В 1867 году был назначен седлецким губернатором в Польше, а через десять лет, незадолго до смерти, состоял чиновником особых поручений при варшавском генерал-губернаторе. Скончался Громека в 1877 году, в деревне Вулька-Плебаньска Бельского уезда Седлецкой губернии Царства Польского. С. С. Громека и Л. Н. Толстой были приятелями, которых сблизила не только литературная среда, но и страстное увлечение обоих охотой. В декабре 1858 года молодой Толстой со своим старшим братом Николаем Николаевичем гостил в имении Громеки, расположенном под Вышним Волочком, и травил матёрую медведицу, что едва не стоило ему жизни. Поэт Афанасий Фет, общий друг Льва Толстого и Степана Громеки, вероятно, познакомивший писателя и публициста, так рассказывал об этом в своих мемуарах: «Между тем Громека от 15 января <дата>неверно; в действительности: 15 декабря 1858 года – С. А. > писал: "Согласно вашей просьбе, спешу уведомить вас, милый Афанасий Афанасьевич, что на этих днях, около 18 или 20 числа, я еду на медведя. Передайте Толстому, что мною куплена медведица с двумя медвежатами (годовалыми) и что если ему угодно участвовать в нашей охоте, то благоволит к 18 или 19 числу приехать в Волочек, прямо ко мне, без всяких церемоний, и что я буду ждать его с распростёртыми объятиями: для него будет приготовлена комната. Если же он не приедет, то прошу вас уведомить меня к тому же времени. Я полагаю, что охота состоится именно 19 числа. Следовательно, всего лучше и даже необходимо приехать 18-го. Если же Толстой пожелает отложить до 21-го, то уведомьте; далее ждать невозможно"». Далее Фет вспоминал: «Для большей убедительности известный вожак на медвежьих охотах, Осташков <Архип>– крестьянин – С. А.>, явился на квартиру Толстых. Его появление в среде охотников можно только сравнить с погружением раскалённого железа в воду. Всё забурлило и зашумело. В виду того, что каждому охотнику на медведя рекомендовалось иметь с собою два ружья, граф Лев Николаевич выпросил у меня мою немецкую двустволку, предназначенную для дроби. В условленный день наши охотники (Лев Николаевич и Николай Николаевич) отправились на Николаевский вокзал. Добросовестно передам здесь слышанное мною от самого Льва Николаевича и сопровождавших его на медвежьей охоте товарищей. Когда охотники, каждый с двумя заряженными ружьями, были расставлены вдоль поляны, проходившей по изборождённому в шахматном порядке просеками лесу, то им рекомендовали пошире отоптать вокруг себя глубокий снег, чтобы таким образом получить возможно большую свободу движений. Но Лев Николаевич, становясь на указанном месте, чуть не по пояс в снег, объявил отаптывание лишним, так как дело состояло в стрелянии в медведя, а не в ратоборство с ним. В таком соображении граф ограничился поставить своё заряженное ружьё к стволу дерева так, чтобы, выпустив своих два выстрела, бросить своё ружьё и, протянув руку, схватить моё. Поднятая Осташковым с берлоги громадная медведица не заставила себя долго ждать. Она бросилась к долине, вдоль которой расположены были стрелки, по одной из перпендикулярных к ней продольных просек, выходивших на ближайшего справа ко Льву Николаевичу стрелка, вследствие чего граф даже не мог видеть приближения медведицы. Но зверь, быть может учуяв охотника, на которого всё время шёл, вдруг бросился по поперечной просеке и внезапно очутился в самом недалёком расстоянии на просеке против Толстого, на которого стремительно помчался. Спокойно прицелясь, Лев Николаевич спустил курок, но, вероятно, промахнулся, так как в клубе дыма увидал перед собою набегающую массу, по которой выстрелил почти в упор и попал пулею в зев, где она завязла между зубами. Отпрянуть в сторону граф не мог, так как неотоптанный снег не давал ему простора, а схватить моё ружьё не успел, получивши в грудь сильный толчок, от которого навзничь повалился в снег. Медведица с разбегу перескочила через него. "Ну, подумал граф, – всё кончено. Я дал промах и не успею выстрелить по ней другой раз. Но в ту же минуту он увидал над головою что-то тёмное. Это была медведица, которая, мгновенно вернувшись назад, старалась прокусить череп ранившему её охотнику. Лежавший навзничь, как связанный, в глубоком снегу Толстой мог оказывать только пассивное сопротивление, стараясь по возможности втягивать голову в плечи и подставлять лохматую шапку под зев животного. Быть может, вследствие таких инстинктивных приёмов, зверь, промахнувшись зубами раза с два, успел только дать одну значительную хватку, прорвав верхними зубами щёку под левым глазом и сорвав нижними всю левую половину кожи со лба. В эту минуту случившийся поблизости Осташков, с небольшой, как всегда, хворостиной в руке, подбежал к медведице и, расставив руки, закричал своё обычное: "куда ты? куда ты?" Услыхав это восклицание, медведица бросилась прочь со всех ног, и её, как помнится, вновь обошли и добили на другой день. Первым словом поднявшегося на ноги Толстого с отвисшею на лицо кожею со лба, которую тут же перевязали платками, было: "что-то скажет Фет?"» (ТВС 1. С. 81–82). Секретарь и биограф Толстого Н. Н. Гусев позднее добавлял: «Николай Толстой и Громека, увидевши, что медведица свалила Льва Николаевича, бросились к нему на помощь, но, желая сократить путь побежали цéликом по снегу и оба упали. Их опередил Архип Осташков, который прибежал с одной хворостиной в руке и закричал на медведицу: "Ах ты баламутный! Что делает! Брось, брось!"» (Гусев. Материалы. Кн. 2. С. 316). История с разъярённой медведицей, к счастью, окончилась благополучно, хотя на память о ней у писателя на всю жизнь остался шрам над левым глазом. 23 декабря 1858 года он отметил в дневнике: «Поехал на охоту за медведем, 21 убил одного; 22 меня погрыз» (48; 19), а через два дня подробно рассказал о случившемся в письме к своей тётушке Т. А. Ёргольской: «Nous avons été avec Nicolas à la chasse a l’ours; le 21 j’ai tué un ours, le 22 nous sommes allés de nouveau et il m’est arrivé une chose des plus extraordinaires. L’ours sans me voir s’est jeté sur moi, j’ai tiré sur lui à 6 pas, je l’ai manqué du premier coup; du second coup, à 2 pas, je l’аі blessé à mort; mais il s’est jeté sur moi, il m’a renversé par terre et pendant qu’on accourait il m’a mordu deux fois au front au dessus et au dessous de l’oeil. Par bonheur cela n’a duré que 10 ou 15 secondes; l’ours s’est enfui et je me suis relevé avec une petite blessure qui ne me défigure ni ne me fait souffrir. Ni l’os du crâne ni l’oeil ne sont endommagés de sorte que j’en suis quitté pour une petite cicatrice que me restera au front. – A présent je suis à Moscou et je me porte parfaitement bien. Je vous écris la pure vérité sans rien cacher, pour que vous ne vous inquiétiez pas. A présent tout est passé et il n’y a qu’à remercier Dieu qui m’a sauvé d’une manière si extraordinaire <Мы>Николенькой были на охоте на медведя; 21 я застрелил медведя; 22 пошли опять, и тут со мной случилось преудивительная вещь. Медведь шёл на меня, не видя меня; в 6 шагах я выстрелил и дал промах; вторым выстрелом, в 2 шагах, я ранил его смертельно; но он кинулся на меня, свалил и, пока подоспели бежавшие, укусил два раза в лоб над глазом и под глазом. К счастью, всё это произошло не более как в 10 или 15 секунд; медведь удрал, а я встал на ноги, с небольшой раной на лбу; я не обезображен и не страдаю. Ни кость черепа, ни глаз не повреждены, единственным последствием будет небольшой шрам на лбу. – Я теперь в Москве и вполне здоров. Пишу вам чистую правду, ничего не скрывая, чтобы вы не беспокоились. Теперь всё прошло, и надо благодарить Бога за такое чудесное спасение (фр.) – С. А.>» (60; 276–277). Происшествие на медвежьей охоте в имении Степана Громеки впоследствии подтолкнуло Толстого к использованию этой истории в нескольких художественных произведениях: в рассказе для детей «Охота пуще неволи», вошедшем в «Азбуку», в черновых набросках повести «Кавказский пленник» под названием «Медведь. Старик. Рассказ, как дрался медведь», а также в черновой рукописи «Медвежья охота». 10 марта 1859 года Толстой написал из Петербурга гостеприимному хозяину вышневолоцкого имения о приключившемся с ним курьёзе: «Выручите меня, любезный Степан Степанович. Я с охоты поехал сюда и написал в Москву, чтоб мне прислали в Питер вещи на имя Александр Васильевича Дружинина. Вещи выслали, но без ярлыка и номера, а говорят, что есть, но не выдают. Окажите протекцию. Должен быть чемодан с французскими буквами LT. – Я пишу от Тургенева. Вам предлагают место на обеде Мартынова <Александр>Мартынов (1816—1860) – выдающийся русский актёр. Толстой восторженно отзывался о его таланте. Совместно с Тургеневым и другими литераторами устроил чествование Мартынова в литературной среде – С. А. > за 10 р. в половине пятого у Дюссо <ресторан>Петербурге на Большой Морской в доме барона Жако – С. А.> До свиданья. Ваш Гр. Л. Толстой. Я никуда выдти <так>рукописи. – С. А.> не могу без вещей. Спасите» (60; 280). Казус, очевидно, скоро разрешился. С 1874 года Толстой был знаком с сыном С. С. Громеки Михаилом Степановичем Громекой. О работе молодого публициста «Последние произведения гр. Л. Н. Толстого» он в одном из январских писем 1883 года отозвался так: «Я