Долгору́ков Владимир Андреевич

Долгору́ков Владимир Андреевич (1810-1891) — князь, знакомый Толстого и его семьи; гос. и военный деятель, генерал от кавалерии (с 1867), член Гос. совета (с 1881), московский генерал-губернатор (1865-1891). Происходил из древнего княжеского рода. Получил домашнее образование, затем учился в Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. Службу начал в 1828 г. унтер-офицером на правах вольноопределяющегося в лейб-гвардии Конном полку. Участвовал в подавлении Польского восстания 1830-1831 гг.; в 1837 г. находился в составе военной экспедиции на Кубани во время Кавказской войны.

В 1841-1844 гг. ротмистр Долгоруков был неоднократно направляем в различные губ. России для сбора сведений об урожае и осмотра интендантских учреждений. В 1844 г. произведён в полковники и состоял при военном министре для особых поручений. Спустя три года назначен вице-директором Провиантского департамента Военного министерства, а через год — генерал-провиантмейстером и произведён в генерал-майоры (1848). Участвовал в подготовке армии к Венгерской кампании (1849), в снабжении войск в ходе Крымской войны 1853-1856 гг.

30 августа 1865 г. кн. Долгоруков был назначен московским генерал-губернатором, являясь одновременно членом Военного Совета. За время своего почти 26-летнего управления Москвой заслужил уважение и популярность необыкновенной добротой и отзывчивостью, человечным отношением к людям, широким гостеприимством, благотворительностью, щедростью и заботами о благоустройстве города. Он был председателем Попечительского совета заведений общественного призрения в Москве и попечителем Московской практической академии коммерческих наук.

Особенно проявил себя Долгоруков во время Русско-турецкой войны 1877-1878 гг.: при его содействии организовано в Москве и уездах до 20 комитетов общества Красного Креста, собрано около 1 500 000 рублей пожертвований в пользу общества и 2 220 000 рублей для приобретения судов добровольного флота, устроено госпитальное помещение более чем на 2400 коек, снаряжены два санитарных поезда, на 170 человек каждый, перевезшие свыше 12 500 больных и раненых.

В 1875 г., когда широко отмечалось 10-летие службы кн. Долгорукова на посту московского генерал-губернатора, Московская городская дума избрала его почётным гражданином Москвы. Через два года, по просьбе жителей Новослободской улицы, её переименовали в Долгоруковскую. Он также был избран почётным гражданином городов Звенигорода, Дмитрова, Бронниц, Рузы, Коломны, Вознесенска, Подольска, Павловского Посада.

26 февраля 1891 г. кн. Долгоруков по состоянию здоровья был уволен с должности генерал-губернатора и уехал лечиться за границу. Скончался в Париже; похоронен на Смоленском кладбище в Санкт-Петербурге.

Знакомство Толстого с московским генерал-губернатором В. А. Долгоруковым, как вспоминал сын писателя И. Л. Толстой, произошло в начале 1880-х гг. «Помню я, — писал он, — как папá иногда ездил по делам в Москву. В те времена он ещё носил в Москве сюртук, сшитый у лучшего в то время французского портного Айе. Помню я, как он, вернувшись из Москвы, с восторгом рассказывал мамá, как он был у генерал-губернатора, князя Владимира Андреевича Долгорукова, и как князь сказал ему, что, когда Таня дочь писателя. — В. Ч. (которой было в то время лет семь-восемь) вырастет, он устроит для неё бал». И действительно, своё обещание Долгоруков сдержал (Толстой И. Л. Мои воспоминания. М., 1969. С. 38).

Вспоминала о «милом и любезном старичке» кн. Долгорукове и С. А. Толстая. После переезда семьи в Москву она 30 января 1882 г. сообщала в письме сестре Т. А. Кузминской: «Приходилось в то время много выезжать, чтобы быть учтивой и благодарной тому московскому обществу, которое так исключительно любезно и предупредительно отнеслось к нам. Звали всюду и нас, и детей наших, все двери нам были открыты во все московские светские дома, начиная с генерал-губернатора, милого и любезного старичка князя Владимира Андреевича Долгорукова» (САТ. Моя жизнь. 1. С. 363).

31 января 1884 г. она писала мужу: «Долгоруков вчера на бале был любезнее, чем когда-либо. Велел себе дать стул и сел возле меня, и целый час всё разговаривал, точно у него предвзятая цель оказать мне особенное внимание, что меня приводило даже в некоторое недоумение. Тане он тоже наговорил пропасть любезностей» (83: 420). Однако, как отмечал И. Л. Толстой, к этому времени Толстой уже «пережил свой духовный переворот и от светской жизни и балов ушёл безвозвратно» (Толстой И. Л. С. 38).

В сентябре 1881 г. Толстой познакомился и сблизился с крестьянином Тверской губ. сектантом Василием Сютаевым, состоявшим под надзором полиции. В начале следующего года Сютаев приехал в Москву и некоторое время жил в доме, который занимала семья Толстого в Денежном переулке. В один из вечеров он в кабинете писателя «говорил свои мысли» присутствующим светским гостям С. А. Толстой (САТ. Моя жизнь. 1. С. 363). Вскоре о появлении в Москве поднадзорного сектанта Сютаева и его «пропагандистских проповедях» стало известно жандармам. По распоряжению генерал-губернатора Долгорукова к Толстому был направлен жандармский ротмистр с поручением узнать у писателя, какую роль играет в его доме Сютаев. О посещении «элегантным жандармским ротмистром» Толстого рассказал И. Л. Толстой: «…отец принял этого жандарма в своём кабинете …. Не подавая ему руки и не попросив его сесть, отец говорил с ним стоя. Выслушав просьбу, он сухо сказал, что он не считает себя обязанным отвечать на эти вопросы. Когда ротмистр начал что-то возражать, папá побледнел как полотно и, показывая ему на дверь, сдавленным голосом сказал: “Уходите, ради бога, уходите отсюда поскорей, — я вас прошу уйти”, — крикнул он, уже не сдерживаясь и, еле дав растерявшемуся жандарму выйти, он изо всех сил прихлопнул за ним дверь. После он раскаивался о своей горячности, очень жалел, что не сдержался и поступил грубо с человеком…» (Толстой И. Л. Мои воспоминания. С. 187-188). С этого времени фамилия графа Толстого всё чаще и чаще стала появляться в полицейских сводках.

В октябре 1883 г. начальник Главного управления по делам печати Е. М. Феоктистов направил письмо министру внутренних дел Д. А. Толстому, извещая его, что, судя по газетным сообщениям, Общество любителей российской словесности в Москве намерено провести публичное заседание в память писателя И. С. Тургенева, где «граф Лев Толстой произнесёт речь». Далее Феоктистов предупреждал министра, что «Толстой — человек сумасшедший, от него следует всего ожидать; он может наговорить невероятные вещи, и скандал будет значительный». В связи с этим он предлагал министру «предупредить» московского генерал-губернатора, чтобы он потребовал на просмотр все речи, предназначенные для прочтения на этом заседании (Никольский Ю. Дело о похоронах И. С. Тургенева // Былое. 1917. № 4. С. 152-153). Получив телеграмму министра, Долгоруков вызвал к себе председателя Общества любителей российской словесности С. А. Юрьева и приказал ему «под благовидным предлогом» заседание Общества, посвящённое памяти Тургенева, объявить «отложенным на неопределённое время», что и было исполнено (49: 167). Впоследствии Толстой вспоминал: «Когда Тургенев умер, я хотел прочесть о нём лекцию. Мне хотелось особенно, ввиду бывших между нами недоразумений, вспомнить и рассказать всё то хорошее, чего в нём было так много и что я любил в нём. Лекция эта не состоялась. Её не разрешил Долгоруков» (Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого. М., 1959. С. 62).

Спустя полгода в секретном прибавлении к приказу по московской полиции № 33 от 4 марта 1884 г. говорилось: «По приказанию его сиятельства князя Владимира Андреевича Долгорукова было установлено, на основании ст. 119 Устава о предупреждении и пресечении преступлений, изд. 1876 г., строгое наблюдение за необращением в продаже запрещённых сочинений графа Льва Толстого “Исповедь” и “Евангельское учение”; в случае же обнаружения означенных сочинений отбирать и доставлять в охранное отделение, сообщив в то же время, у кого таковые были изъяты» (Карякин Б. Н. Московская «охранка» о Л. Н. Толстом и толстовцах (1882-1912 гг.) // Голос минувшего. 1918. № 4-6. С. 286).

14 марта 1884 г. генерал-губернатор Долгоруков писал московскому обер-полицмейстеру генерал-майору А. А. Козлову: «Вследствие дошедших до меня достоверных сведений, что сочинения Льва Толстого, запрещённые для обращения в публике, гектографируются им самим у себя на дому, предлагаю Вашему Превосходительству учредить негласное по этому поводу наблюдение и о результатах мне немедленно доложить». Обер-полицмейстер ответил генерал-губернатору на его запрос ровно через… два года. В письме 1 марта 1886 г. он сообщал, что в результате установленного за Толстым «строжайшего наблюдения» выяснилось, что он «не гектографирует своих запрещённых изданий и не продаёт их у себя на дому» (там же. С. 288).

В декабре 1884 г. В. А. Долгоруков уведомил Департамент полиции о том, что «граф Толстой состоит членом закрытого по высочайшему повелению общества поощрения духовно-нравственного чтения и принадлежит к числу лиц, “сочувствующих” распространению пашковского лжеучения» (Н-ский Б. Л. Н. Толстой и департамент полиции // Былое. 1918. № 3 (31). С. 207-208).

В декабре 1887 г. в Москве был арестован знакомый Толстого преподаватель гимназии Михаил Новосёлов, у которого во время обыска жандармы изъяли около 30 экземпляров гектографированной статьи писателя «Николай Палкин». На допросах в охранке арестованный заявил, что брошюру «Николай Палкин» он получил от графа Толстого и отгектографировал её по желанию последнего. С его слов, большую часть готовых экземпляров он передал автору и только немногие были распространены среди знакомых.

Узнав об аресте Новосёлова, Толстой отправился к начальнику Московского губ. жандармского управления И. Л. Слёзкину и заявил ему, что преследования за распространение «Николая Палкина» должны быть прежде всего направлены против него, как автора статьи. В ответ жандармский генерал сказал фразу, позднее ставшую крылатой: «Граф, слава Ваша слишком велика, чтобы наши тюрьмы могли её вместить» (Никифоров Л. П. Воспоминания о Л. Н. Толстом // ТВС. 1960. 1. С. 328).

14 января 1889 г. министр внутренних дел Д. А. Толстой направил Александру ІІІ доклад, в котором сообщалось об обыске у Новосёлова, о найденной у него рукописной брошюре графа Толстого «Николай Палкин» «возмутительного содержания», но о нецелесообразности преследования Толстого и привлечения его к дознанию, что «вызвало бы совершенно нежелательные толки и последствия». Ввиду того, что, по показаниям Новосёлова, часть отгектографированных экземпляров указанной статьи была передана Толстому, министр рекомендовал московскому генерал-губернатору «пригласить к себе гр. Толстого и, сделав ему должное внушение, предложить вместе с тем представить немедленно все имеющиеся у него экземпляры этого издания». 26 января того же года В. А. Долгоруков в совершенно конфиденциальном письме министру Д. А. Толстому сообщал, что он пригласил графа Толстого к себе для объяснений, но Толстой «прибыть добровольно для объяснений по вопросу о каких бы то ни было своих сочинениях отказался, так как в подобном приглашении усматривает вторжение в свой духовный мир»; относительно же гектографированных экземпляров статьи «Николай Палкин», он их не только никогда не получал, но и не видел. Долгоруков полагал бы возможным «ограничиться заявлением графа Толстого, в искренности коего в силу религиозного его фанатизма и свойственной ему правдивости сомневаться невозможно». В заключение генерал-губернатор писал: «Думаю, помимо высокого значения его таланта, что всякая репрессивная мера, принятая относительно графа Л. Толстого, окружит его ореолом страдания и тем будет наиболее содействовать распространению его мыслей и учения». Через два дня на письме Долгорукова Д. А. Толстой пометил: «Прочтено мною Его Величеству. Высочайше повелено принять к сведению» (Н-ский Б. Указ. соч. С. 214-215).

Об эпизоде, связанном с «делом Новосёлова», вспоминали в Ясной Поляне 12 сентября 1905 г. С. А. Толстая рассказала, как московский генерал-губернатор кн. В. А. Долгоруков «прислал NN В. К. Истомина. — В.Ч. за Львом Николаевичем. Лев Николаевич ему поручил передать: “Если хочет меня видеть, пусть приедет ко мне, мне его не нужно”» (ЯПЗ. 1. С. 397-398).