— Что же представляет картина? — спросила Анна.
— Слово к юноше, который спрашивал, чем спастись. Христос представлен Евреем со всем реализмом новой школы и умным дипломатом, который знает, чем задеть юношу, — отдай именье. Я не понимаю, как они могут так грубо ошибаться. Во первых, искусство не должно спорить. А Христос уже имеет свое определенное воплощение в искусстве великих мастеров. Стало быть, если они хотят изображать не Бога, a революционера или мудреца, то пусть берут из истории
То, что это соображение было одно из милионов других соображений, которые Михайлов знал, все бы были верны, он полюбил Голенищева за это замечание, и тотчас же вся картина его предстала опять в том глубоком значении, которое он сам приписывал ей. Если бы человек был в состоянии сделать существо, которое говорит, двигается и живет, судьи стали бы рассматривать это существо и, открыв ему рот, нашли бы, что у этого существа есть маленький язычек в конце неба и сказали бы: «однако как верно он сделал это, даже и маленький язычек не забыт». Подобное же чувство испытывал Михайлов, слыша замечание Голенищева. Он хвалил за то, что не забыт был язычек.
398399Язычек же не мог быть забыт, потому что сделанное существо должно говорить.
Михайлов волновался, но не умел ничего сказать в защиту своей мысли, потому что не мог и не хотел сказать единственного несомненного довода — того, что если он художник, а это он знал твердо, то он не может выдумывать так для своих произведений, а ему открываются произведения, которые он выводит готовые со всеми условиями их жизни и что когда он выдумывает произведения, что он пробовал, то эти выдуманные произведения до того безобразны и жалки в сравнении с настоящими, которые он знает, что он уже не может принимать одно за другое и не может проходить тех, которые открываются ему.
И потому он написал эту картину только потому, что ему так надо было. Он горячился, особенно, может быть, именно потому, что чувствовал справедливость гонения Голенищева. Но он должен был сделать эту ошибку и не мог не сделать ее.
Анна с Вронским уже давно переглядывались, сожалея о умной говорливости их приятеля, и наконец Вронской перешел, не дожидаясь хозяина, к другой небольшой картине.
— Ах, какая прелесть, какая прелесть. Прелестно! Как хорошо! — вскрикнули они в один голос.
«Что им так понравилось?» подумал Михайлов. Он и забыл про эту, три года тому назад писанную, картину. Забыл все страдания, восторги, которые он пережил с этой картиной, весь сложный ход чувства и милионы соображений, которые он о ней делал, когда она неотступно, день и ночь, занимала его, забыл, как он всегда забывал про оконченные картины. Он не любил даже смотреть на нее и выставил только потому, что ждал Англичанина, желавшего купить ее.
— Это так, этюд давнишний, — сказал он.
— Как хорошо! — сказал Голенищев,1431 Вот это без идей. тоже, очевидно, искренно подпавший под прелесть картины.
Итальянская красавица крестьянка сидела на пороге и кормила ребенка грудью. Она одной рукой придерживала осторожно его ручку, которую он сжал у белой груди, другой не прикрыла, a хотела прикрывать обнаженную грудь и смотрела спокойно и восторженно на мущину, остановившагося с косой перед нею и любовавшагося на ребенка.
Муж ли он был, любовник, чужой ли, но, очевидно, он похвалил ребенка, и она была горда и довольна.
399400
Вронской, Анна и Голенищев, возвращаясь домой, были особенно оживлены и веселы. Она очень легко отзывалась о Михайлове и его картине, признавая только способность техники, но видела, что таланта настоящего нет и, главное, необразование полное, которое губит наших русских художников; но Итальянка с ребенком запала в их памяти, и, нет нет, они возвращались к ней. «Что за прелесть. Как это удалось ему. Вот что значит техника. Он и не понимает, как это хорошо. Да! надо не упустить и купить ее». Вернувшись домой, Анна прошла к своей девочке и никогда так долго не сидела с ней и так не любила ее, как в этот день. Она даже раскаивалась в своем охлаждении к детям, в особенности к Сереже, которого она так давно не видела.