— А мы живем и ничего не знаем, — сказал раз Вронский пришедшему к ним поутру Голенищеву. — Ты видел картину Михайлова? — сказал он, подавая ему только что полученную утром русскую газету и указывая на статью о русском художнике, жившем в том же городе и окончившем картину, о которой давно ходили слухи и которая вперед была куплена. В статье были укоры правительству и Академии за то, что замечательный художник был лишен всякого поощрения и помощи.
— Видел, — отвечал Голенищев. — Разумеется, он не лишен дарования, но совершенно фальшивое направление. Всё то же Ивановско-Штраусовско-Ренановское отношение к Христу и религиозной живописи.
— Что представляет картина? — спросила Анна.
— Христос пред Пилатом. Христос представлен Евреем со всем реализмом новой школы.
И, вопросом о содержании картины наведенный на одну из самых любимых тем своих, Голенищев начал излагать:
— Я не понимаю, как они могут так грубо ошибаться. Христос уже имеет свое определенное воплощение в искусстве великих стариков. Стало быть, если они хотят изображать не Бога, а революционера или мудреца, то пусть из истории берут
— А что же, правда, что этот Михайлов в такой бедности? — спросил Вронский, думая, что ему, как русскому меценату, несмотря на то, хороша ли или дурна его картина, надо бы помочь художнику.
— Едва ли. Он портретист замечательный. Вы видели его портрет Васильчиковой? Но он, кажется, не хочет больше писать портретов, и потому может быть, что и точно он в нужде. Я говорю, что...
— Нельзя ли его попросить сделать портрет Анны Аркадьевны? — сказал Вронский.
3435— Зачем мой? — сказала Анна. — После твоего я не хочу никакого портрета. Лучше Ани (так она звала свою девочку). Вот и она, — прибавила она, взглянув в окно на красавицу Итальянку-кормилицу, которая вынесла ребенка в сад, и тотчас же незаметно оглянувшись на Вронского. Красавица-кормилица, с которой Вронский писал голову для своей картины, была единственное тайное горе в жизни Анны. Вронский, писав с нее, любовался ее красотой и средневековостью, и Анна не смела себе признаться, что она боится ревновать эту кормилицу, и поэтому особенно ласкала и баловала и ее и ее маленького сына.
Вронский взглянул тоже в окно и в глаза Анны и, тотчас же оборотившись к Голенищеву, сказал:
— А ты знаешь этого Михайлова?
— Я его встречал. Но он чудак и без всякого образования. Знаете, один из этих диких новых людей, которые теперь часто встречаются; знаете, из тех вольнодумцев, которые d’emblée2 [сразу] воспитаны в понятиях неверия, отрицания и материализма. Прежде бывало, — говорилГоленищев, не замечая или не желая заметить, что и Анне и Вронскому хотелось говорить, —прежде бывало вольнодумец был человек, который воспитался в понятиях религии, закона, нравственности и сам борьбой и трудом доходил до вольнодумства; но теперь является новый типсамородных вольнодумцев, которые вырастают и не слыхав даже, что были законы нравственности, религии, что были авторитеты, а которые прямо вырастают в понятиях отрицания всего, т. е. дикими. Вот он такой. Он сын, кажется, московского камер-лакея и не получил никакогообразования. Когда он поступил в Академию и сделал себе репутацию, он, как человек неглупый, захотел образоваться. И обратился к тому, что ему казалось источником образования, — кжурналам. И понимаете, в старину человек, хотевший образоваться, положим, Француз, стал быизучать всех классиков: и богословов, и трагиков, и историков, и философов, и понимаете весьтруд умственный, который бы предстоял ему. Но у нас теперь он прямо попал на отрицательнуюлитературу, усвоил себе очень быстро весь экстракт науки отрицательной, и готов. И мало того:лет двадцать тому назад он нашел бы в этой литературе признаки 3536борьбы савторитетами, с вековыми воззрениями, он бы из этой борьбы понял, что было что-то другое; нотеперь он прямо попадает на такую, в которой даже не удостоивают спором старинные воззрения, апрямо говорят: ничего нет, évolution, подбор, борьба за существование, — и всё. Я в своейстатье....
— Знаете что, — сказала Анна, уже давно осторожно переглядывавшаяся с Вронским и знавшая, что Вронского не интересовало образование этого художника, а занимала только мысль помочь ему и заказать ему портрет. — Знаете что? — решительно перебила она разговорившегося Голенищева. — Поедемте к нему!
Голенищев опомнился и охотно согласился. Но так как художник жил в дальнем квартале, то решили взять коляску.