308309
«РОМАН РУССКОГО ПОМЕЩИКА».
С 7 часов утра на ветхой колокольне Николо-Кочаковского прихода гудел большой колокол. С 7 часов утра по проселочным пыльным дорогам и свежим тропинкам, вьющимся по долинам и оврагам, между влажными от росы хлебом и травою, пестрыми, веселыми толпами шел народ из окрестных деревень. Все больше бабы, дети и старики. Мужику Петровками и в праздник нельзя дома оставить: телега сломалась, в гумённик подпорки поставить, плетень заплести, у другого и навоз не довожен. Земляную работу грех работать, а около дома, Бог простит. Дело мужицкое!
Кривой пономарь выпустил веревку из рук и сел подле церкви, молча вперив старческий равнодушный взгляд в подвигавшияся пестрые толпы народа; отец Поликарп вышел из своего домика и, поднятием шляпы отвечая на почтительные поклоны своих духовных детей, прошел в церковь. Народ наполнил церковь и паперть, пономарь пронес в алтарь медный кофейник с водой, полотенце с красными концами и старое кадило, откуда вслед за этим послышалось сморканье, плесканье, ходьба, кашляние и плевание.
Наконец движение в алтаре утихло, только слышен был изредка возвышающийся голос отца Поликарпа, читающего молитвы. Отставной Священник, слепой дворник и бывший дворецкий покойного Хабаровского князя, дряхлый Пиман Тимофеичь стояли уже на своих обычных местах в алтаре. На правом клиросе стояли сборные певчие-охотники: толстый бабуринский прикащик октава, особенно замечательный в тройном «Господи помилуй», его брат Митинька, женский портной, любезник и первый игрок на гармонике — самый фальшивый, высокий и пискливый дискант во всем приходе, буфетчик — второй бас, два мальчика, сыновья отца 309310Игната, и сам отец Игнат, 2-й Священник, бывший 36 лет тому назад в архирейских певчих.
Прибывшие супруги стали около амвона. Прихожане с почтительным любопытством смотрели на них: они с спокойным равнодушием смотрели на прихожан. — Обедня все еще не начиналась.
— Гаврило, — сказала шопотом барыня.
Гаврило выдвинулся вперед и почтительно пригнул свое ухо с серьгой к устам барыни.
— Попроси батюшку вынуть за упокой, вот по этой записке; да спроси отца Поликарпия, скоро ли начнется служба?
Гаврило живо растолкал набожных старушек с книжечками и пятаками, столпившихся у боковых дверей, и скрылся.
— Батюшка велел сказать, что очень хорошо-с, а начнется скоро, — сказал он, возвратившись. — Кривой пономарь, хотя нетвердою от старости, но самоуверенною походкою, с таким же точно видом сознания своего значения, с каким ходит Секретарь по Присутствию и актер за кулисами, вышел за лакеем и стал продираться сквозь толпу. Уже много пятаков и грошей из узелков в клетчатых платках и мошон перешло в потертый комод, из которого отставной солдат давал свечи, и уже свечи эти, переходя из рук в руки, давно плыли перед иконами Николая и Богоматери, a обедня все не начиналась. — Отец Поликарпий дожидался молодого Князя Нехлюдова. Он привык ожидать его матушку, дедушку, бабушку; поэтому, несмотря на то, что молодой Князь не раз просил его не заботиться о нем, отец Поликарпий никак не мог допустить, чтобы Хабаровский 310311помещик, — самый значительный помещик в его приходе, — мог дожидаться или опоздать.
Кривой пономарь вышел за церковь и, приставив руку ко лбу, стал с усилием смотреть на Хабаровскую дорогу. По ней тянулись волы, но не было видно венской голубой коляски, в которой он привык видеть полвека Хабаровских Князей.
— Что, верно уж к достойной? — спросил пономаря молодой человек, проходя мимо него.
Заметно было, что пономарь был опечален и изумлен появлением Князя не в венской коляске, a пешком, с запыленными сапогами, в широкополой шляпе и парусинном пальто. Может быть, даже он раскаивался в том, что так долго поджидал такого непышного Князя.