«Говорили про Льва Толстого»: три истории из дневников читателей-современников Толстого

Три взгляда: неприязненный, сочувствующий, заинтересованный. Три человека, три истории — и один Лев Толстой.

В этом материале — воспоминания трех современников. Они взяты из архива центра «Прожито» Европейского университета Санкт-Петербурга, где личные документы из частных собраний сохраняются для нас, читателей XXI века, кому Лев Толстой — этакий сфинкс: наполовину великий классик, наполовину мифический образ.

Те, кто жил в одно время с Толстым, конечно же воспринимали его иначе, чем мы — в основном, из-за разницы в инфополе: то, что для многих сегодняшних читателей потребует сноски, комментария, было для современников чем-то само собой разумеющимся. Они чуть иначе читали его книги, куда более включенно обсуждали связанные с Толстым новости, по-другому слышали и рассказывали друг другу анекдоты, а ещё переживали его смерть — и некоторые из этих впечатлений сохранились благодаря тому, что читатели Льва Толстого (как и сам писатель) вели дневники.

Это очень разные люди: хозяйка одного из крупнейших светских салонов Александра Богданович, гимназистка Таня де-Метц, переводчик Федор Фидлер. Их дневники — такие же разные. Объединяет записи то, что все они велись в конце XIX—начале XX века, и во всех них упоминался Лев Толстой — как современник, писатель и общественный деятель.

Александра будет выводить яркие и злые штрихи к портрету семьи Толстого на протяжении многих лет. Юная Таня устроит почти детективное расследование об одном из последних писем Толстого — ведь история напрямую коснется брата её подруги, в которого она влюблена. Ну а Федор станет расспрашивать о Толстом чуть ли не всех, кого встретит — и педантично фиксировать ответы.

Александра Богданович оставит после себя много дневников, их посмертно издадут под названием «Три последних самодержца». Может, на то и был расчет, когда-то издать записи и рассказать свою правду о многом, чему была непосредственной свидетельницей или заинтересованной слушательницей. Свое мнение было у Александры — конечно!— и о Льве Толстом, только выражено оно опосредованно, чужими устами. Её записи выдают пристальный взгляд, ищущий все новых недостатков.

1888 год. Александра Богданович — генеральская жена. Считается, что это её муж Евгений владеет салоном в Санкт-Петербурге, а вовсе не она; салон этот, где собирались люди со схожими консервативными политическими взглядами, был широко известен. Почти все её дневниковые записи — о других, записаны по принципу «некто говорит о ком-то — как правило, негативно». Сложно разобраться, где за всем этим личность самой Александры — она прячется, отодвигается на второй план.

«Многие отмечали ее скромность. Эта полная женщина ординарной внешности не претендовала на восторженное внимание поклонников, не давала балов, и даже не ездила в театры. Александра Викторовна держалась в тени мужа и выглядела послушной исполнительницей его воли. Товарищ министра внутренних дел В.Ф. Джунковский, по собственному признанию, «преклонялся» перед этой «святой женщиной», «удивительной по кротости и любви к ближнему», умевшей «согреть своей русской лаской и большого, и маленького человека». Магическое обаяние Александры Викторовны развеялось для них лишь после революции, когда был частично издан ее дневник. В мемуарах Джунковский оговорился, что после знакомства с дневником он разочаровался в своем кумире»

"А.В. Богданович и ее салон" Леонов М.М.

Не так уж важно, с чем именно была связана неприязнь Александры Богданович ко Льву Толстому — читая ее дневники, сложно найти хоть кого-то, к кому она бы испытывала абсолютную неизменную симпатию. Люди в дневниках Богданович больше похожи на марионеток, которым придумывается сценарий — неважно, какие роли отыграют, главное, чтобы спектакль развлек. Кто сколько получает дохода, у кого от кого ребенок, кто какую сплетню о ком рассказал — все это тщательно фиксируется в записях. Летом 1888 года, в канун большого празднования девятьсотлетия крещения Руси, Александра пишет не столько о визите Марии Толстой, сколько рисует личность Льва Толстого такой, какой, видимо, считала сама — неумный, неглубокий, в которого не верят даже его родные. Вот что она пишет о визите Марии, с которой у Толстого были значительные религиозные несовпадения, но к которой он в письмах обращался с неизменной нежностью:

«Была старуха Толстая, сестра Толстого. О брате сказала, что он не рисуется, как многие это думают, что он все еще ищет убедиться в существовании души и ее бессмертии. Последнее его сочинение «Из жизни», которое было остановлено духовной цензурой, до того запутанно и так неясно выражена его мысль, что, читая, начинаешь думать, что он впал в детство. Говорила, что соглашается с людьми, которые находят, что Лев Толстой получил поверхностное образование; хотя он в последнее время и много читал, но у него ум неглубокий, он превратно толкует Священное писание, с которым тоже мало знаком. Он Евангелие вряд ли читал более одного раза. Нужно, читая его книги, всегда спросить его объяснения, которое он сам охотно дает, но противоречий не любит и сердится, а с его объяснениями трудно соглашаешься. Она рассказала, что, уже будучи студентом, ее брат пописывал, но никто не принимал его писаний всерьез. Затем он уехал на Кавказ, и первое, что было напечатано из его сочинений, было «Детство и отрочество», затем «Казаки». Его талант был для всех настоящим сюрпризом. Никто из его детей не унаследовал этого таланта, может быть, кто-либо из малюток, но старшие — нет».

Чуть позже Александра дополняет портрет человека, которому казаться значительно важнее, чем быть, чуть ли не анекдотическими примерами абсурдной, ненужной помощи ближним:

«Приехали соседки Ивашкины, две старые девы. Говорили про Льва Толстого. Он ходит мазать печи у крестьян, чтобы о нем говорили. Если бы это сделал у себя, то никто бы не знал. Когда он приходил в прошлом году к брату, утром он вдруг пропал. Его искали весь день. Оказалось, он пошел пахать одному мужику его поле. Это был сын кормилицы одной из его дочерей, который был нездоров в эту минуту. Все свое состояние он перевел на имя жены и считает себя ее поденщиком. Недавно здесь был пожар в его соседстве, он выпросил у жены 25 руб., чтобы дать погорельцам. Сгорело, говорят, дворов около 12-ти. Какая же это помощь! Дочь его Татьяна, когда была у нас последний раз, говорила, что все они собираются идти за 100 верст в Оптину пустынь и она пойдет в лаптях. Большие оригиналы эти Толстые».

Два года спустя Александра саркастично рассказывает о долгах Толстых, и на протяжении последующих десятилетий неприязненный взгляд особо никак не меняется — даже когда в 1908 году уже шестидесятидвухлетняя Александра записывает историю о юбилее Льва Толстого, то решает зафиксировать переданные ей слова Гермогена. По сути — многословную хулу:

«О, окаянный и презренный российский Иуда, удавивший в своем духе все святое, нравственно-чистое и нравственно-благородное, повесивший себя, как лютый самоубийца, на сухой ветке собственного возгордившегося ума и развращенного таланта, нравственно сгнивший теперь до мозга костей и своим возмутительным нравственно-религиозным злосмрадием заражающий всю жизненную атмосферу нашего интеллигентного общества! Анафема тебе, подлый разбесившийся прелестник, ядом страстного и развращенного твоего таланта отравивший и приведший к вечной погибели многие и многие души несчастных и слабоумных соотечественников твоих».

Но важно и другое: Толстой при всей неприязни ей безумно интересен. Настолько, что Александра и слушает все новые версии отступничества от церкви, и собирает штрихи к портрету такого непонятного и такого любопытного для неё человека. Как будто она хочет доказать, что этот знаменитый талантливый человек-то с гнильцой — но ровно такое же ощущение получит сама от тех, кто прочтет ее дневники после публикации. Что Александра находила в толстовской личности для себя, на какие внутренние вопросы пыталась найти ответы — неизвестно и сейчас, и, может, даже тогда. Возможно, ответа нет и для самой Александры Богданович — блестящей хозяйки светского салона, старательно записывавшей в дневник каждую интригующую сплетню.

Совсем другой взгляд — у гимназистки, эмоциональной, вспыльчивой, пытающейся критически относиться к другим, а более всего — к себе самой. Таня де-Метц вела дневники только будучи школьницей — несколько пухлых тетрадок перейдут в руки её дочерям, обе которых станут учеными. Таня не может этого знать, пока пишет эти строки, ее полностью захватывает настоящее. Ее дневник противоположность дневника Александры, это сплошное искреннее и полное жизни «я».

1910 год, ноябрь, Киев. Пятнадцатилетняя Таня, дочка профессора-физика, ведёт дневник уже не первый год — подробно и глубоко анализируя свою жизнь. Это местами очень узнаваемый дневник взрослеющего человека, местами — ироничные, живые наблюдения за тем, что происходит вокруг неё. Происходит жизнь: ссоры с подругами и новые дружбы, влюблённость то в юного нервного друга семьи, то в брата подруги, а то и в актера. Дневник пишется не только для себя — он то и дело передается подругам как знак особого расположения. И вот после записи о том, что усердная учёба дается невыразимо сложно и Таня вновь сомневается в своих способностях, появляется еще одна. В гимназический мир прорывается большая история: умирает Лев Толстой. И его утрату Таня проживает столь же сильно, как до того — личные драмы. В её записи много человеческого сочувствия (здесь и далее в цитатах из дневников орфография и пунктуация сохранены):

«Сейчас все это как-то отошло на задний план, об этом не думаем мы больше… Умер 6-го Лев Толстой… и как умер! Бежал из семьи, ища уединения, из семьи, притеснения которой он мог вынести только в силу своего принципа «не противления злу», старый, одинокий, п. ч. Около него было слишком много людей, ушел он неизвестно куда… Это была детски-отчаянная выходка. Мог ли надеяться Толстой, всемирно известный писатель, не быть узнанным и найденным! И его нашли на заброшенной станции Астапово, где он остановился, благодаря тому, что простудился в дороге и заболел. Была вызвана жена его, Софья Андреевна; полетели со станции Астапово телеграммы, по всему миру. Два раза говорили о его мнимой смерти. Но в ночь с 6-го на 7-ое в 6 ч. 5 минут он действительно умер — и вот весь свет в волненьи, все только и говорят, что о нем, все хотят выразить свое горе, посылают в Ясную Поляну телеграммы и делегации».

Далее она рассказывает о том, чему была свидетельницей — как киевские студенты хотели принять участие во всеобщем трауре и отслужить гражданскую панихиду, раз уж никакой другой по отлученному от церкви Толстому служить нельзя. Девочка видит студентов, которых разгоняют казаки с нагайками, когда выходит с подругами из гимназии. В конце концов студенты забираются туда, куда не смогут добраться лошади казаков — и хором поют «Вечную память». Студентов уводят в полицию, и Таня возмущена. Студентов отпустят, а девочка сильно простудится, пойдут осложнения — она будет вынуждена сидеть дома довольно долго. Лев Толстой не выходит из мыслей, а главным развлечением становится «Анна Каренина», о которой Таня напишет очень кратко — «дивная вещь»: то ли измучена болезнью, то ли устала, а то ли добавила это просто для красного словца, кто уж тут разберет.

Потому что на следующий же день произойдет нечто, заставившее девочку исписать не одну страницу дневника: мама принесёт новость о том, что в газете напечатали письмо Бориса Манджоса, брата Таниной близкой подруги.

Новость эта впечатляющая по нескольким причинам. Во-первых, это письмо и ответ на него Льва Толстого был тайной. Борис никому письмо не показывал, хоть, по всей видимости, страшно им гордился. Во-вторых, прошло всего-ничего со смерти Льва Толстого, и любая связанная с ним весть поражает Таню просто до глубины души. Ну и в третьих, Борис очень нравится Тане — настолько, что ему иногда посвящается довольно лестные строки. От всего этого Лев Толстой становится Тане еще ближе— ведь это писатель, который дорог её предмету влюблённости.

Вместе с мамой девочка приходит к выводу, что письмо опубликовано без согласия Бориса — и, скорее всего, в этом замешан редактор и издатель Толстого Владимир Чертков: Таня резко и безапелляционно заявляет, что тот наживался на произведениях Толстого при жизни и потому пошел на такую подлость после его смерти. Приходят подруги, и обвинения Черткова начинаются по-новой. Заканчивает же этот эмоциональный эпизод Таня так:

«Да ведь и по письму видно, как верил в Толстого и как любил его Борис; значит, ему должно было быть страшно тяжело, когда он умер. Я лично не могу и не смею и судить о нем, он слишком велик, что бы говорить о нем слегка, а для того, что бы действительно критиковать, я слишком мало знаю его произведения, не все даже читала —ну да разве могу я судить о нем? Да! Страшно тяжело должно быть Борису и от потери человека, которого тот ценил и от оскорбления себя его «другом». Я ненавижу его за Толстого и за Бориса… Ведь Толстой был у них всех прямо в плену, несчастный!»

Буквально через пару дней история обрастает новыми подробностями: по словам сестры Бориса оказывается, что тот виделся с Чертковым в Ясной Поляне, и тот убедил его, что письмо и толстовский ответ надо напечатать. Толстой пишет Борису, что давно мечтает бежать из дому — и публикация письма помогла бы пресечь сплетни о том, что перед смертью писатель выжил из ума. Таня сомневается, правильно ли обругала почем свет стоит Черткова, но сомневается, не обманул ли тот Бориса, чтобы выманить ценные письма. Вся история приводит к тому, что Таня находит новую причину восхищаться нравящимся ей юношей: тот способен пожертвовать самым дорогим и заболел из-за сильных переживаний.

«Письмо напечатали, но решение его не прошло ему даром: сильно расстроенный еще после смерти Т. он теперь, по словам Наташи совершенно разнервничался, заболел, т. ч. «неизвестно еще что с ним будет»; его лечат теперь, но он не спит, не пьет и не поправляется, повидимому, еще не скоро придет в себя».

Третий человек с дневником, в России известный как Федор Фидлер, он же Фридрих Людвиг Конрад Фидлер, не злословит и не сочувствует. Это еще один новый взгляд. Он как будто бы ведёт хронику эпохи, где Лев Толстой — важная фигура, но всего лишь одна из других. А вот лично никак к нему не относится — просто ровно фиксирует слова, как их сохраняла бы камера или диктофон. Разумеется, это лишь иллюзия — потому что от дневника Фидлера создается впечатление отчета, зарисовки. Он и собирает картину русского писательства — отдельные части этого большого разрозненного сообщества призваны дополнять общее.

1898 год. Тридцативосьмилетний преподаватель немецкого в Санкт-Петербургском университете, переводчик Федор Фидлер пишет о своих разговорах с Маминым, называя так писателя, который нам уже больше известен как Дмитрий Мамин-Сибиряк.

Вот рассказанный Маминым анекдот о Льве Толстом, отдаленно напоминающий современные шутки с зачином «Заходят как-то в бар…»:

«Недавно он был в Москве и слышал там анекдот про Льва Толстого; приходит к нему американец и начинает его восхвалять, уверяя, что в Америке признают только трех благодетелей человечества: Иисуса, Конфуция и его, Толстого; на что Толстой удивленно спрашивает: «А при чем тут Конфуций?!»»

Фидлер охотился за автографами и фанатично выискивал литературные артефакты. Исследователь Константин Азадовский писал о том, что у Фидлера было несколько альбомов, которые он брал с собой соответственно случаю — например, «Товарищеские обеды» для товарищеских обедов, «Поминки» для, разумеется, поминок. Позже он создаст литературный музей.

Он фиксирует мнения разных людей о Льве Толстом — от Мамина, назвавшего писателя лжецом, до Михайловского, который одобрял творчество Толстого, но не одобрял его поведение.

В 1902 году он по-детски радуется автографу Толстого, пополнившему его коллекцию — приводя полностью письмо Ольги Толстой, а год спустя запишет ничем не примечательную историю о писателе, фиксируя её с тем же старанием, с каким вел свои многочисленные альбомчики:

«[Марстранд, Швеция] Жихарев рассказывал про Льва Толстого. Три года назад, когда умер отец Жихарева, на его похороны приехал граф Адлерберг, чье имение находится в трех верстах от Ясной Поляны. Он рассказал, что не так давно вел с Толстый разговор об охоте, и тот уверял его, что полностью подавил в себе эту варварскую страсть. Спустя несколько дней друзья снова встретились, и Толстой рассказал Адлербергу, что совсем недавно он ехал по полю, сопровождаемый двумя борзыми. Неожиданно под ногами лошади оказался заяц, и Толстой, не в силах сдержаться, натравил на него собак и галопом помчался следом; правда, беглецу удалось спастись. «Вот что делает привычка, ставшая страстью!» — усмехнувшись, вздохнул Толстой».

Три точки зрения, три дневника говорят куда больше о пишущих, нежели о Льве Толстом и его личности: отклик находят самые разные части творчества и биографии писателя. Педантичный собиратель информации, чувствительная влюбленная девочка-подросток, скрывающаяся за фасадом радушия светская сплетница — все эти люди видели что-то свое. И тут, конечно, мало отличий от нас, читающих Льва Толстого или о Льве Толстом: это не про него, это про нас.