Автор: Мария Лебедева
Во второй половине 2010-х годов в социальных сетях широко распространился пост, героем которого стали Лев и Софья Толстые. Его до сих пор можно встретить в сети. В нём — сокращенные отрывки из дневников. Пост выглядит так, иногда — с незначительными изменениями в начале:
«Пытаюсь одновременно читать дневники Софьи Андреевны Толстой и Льва Николаевича Толстого. Вот, например, воспоминания от 8 октября 1899 (немного сокращенно):
Софья Андреевна: "Лев Николаевич ушел гулять, не сказав мне ни куда, ни как. Я думала, что он уехал верхом, а эти дни у него кашель и насморк. Поднялась буря со снегом и дождем; рвало крыши, деревья, дрожали рамы, мрак — луна еще не взошла, — его все нет. Вышла я на крыльцо, стояла на террасе, все ждала его с такой спазмой в горле и замиранием сердца, как в молодые годы, когда, бывало, часами в болезненной агонии беспокойства ждешь его с охоты. Наконец он вернулся, усталый, потный, с прогулки дальней. По грязи итти было тяжело, он устал, но храбрился. Я тут разразилась и слезами и упреками, что он себя не бережет, что мог бы мне сказать, что ушел и куда ушел. И на все мои слова горячие и любящие он с иронией говорил: "Ну, что ж, что я ушел, я не мальчик, чтоб тебе сказываться". — "Да ведь ты нездоров".--"Так мне от воздуха только лучше будет". — "Да ведь дождь, снег, буря..." — "И всегда бывает и дождь, и ветер..." Мне стало и больно и досадно. Столько любви и заботы я даю ему, и такой холод в его душе! А вчера безумно целовал, говоря, что всегда любуется красотой моего тела".
Лев Николаевич: "Дома благополучно".
Записи подлинные, неверна тут дата. По ошибке или для красного словца её сделали одинаковой, в то время как в дневниковых записях Софьи это 11 октября 1899 года, а у Льва — 8 октября 1889 года. То есть заметки эти разделяют десять лет.
Их совместили, конечно, чтобы проиллюстрировать извечный тезис «Женщины с Венеры, мужчины с Марса», и в комментариях часто начинается гендерная дискуссия или обсуждение сложной судьбы Софьи Толстой.
Конкретно этого дневникового диалога, полярной оценки одной и той же ситуации, никогда не существовало. Но вот сам тон, то, как Софья обеспокоена другими, а Лев сосредоточен на себе и своих мыслях, передан верно.
Это, конечно, в первую очередь связано не с тем, что перед нами не просто женщина и мужчина, а два совершенно разных человека с разными характерами и в разных условиях. А ещё, что очень важно — с тем, что каждый не просто по-разному видел мир, а мог видеть очень разное предназначение у своего дневника.
Ведь то, для чего люди пишут и писали дневник, могло иметь различные причины. XIX век приносит пик интереса к дневникам — и к ведению, и к чтению. Сперва это происходит в контексте эпохи романтизма и, как следствие, интереса к личности и потребности в рефлексии, потом, когда романтизм плавно сменит реализм — с ростом популярности мемуаров или основанных на них литературных произведений: что может ухватить реальность лучше, чем пишущийся сразу после произошедших событий дневник.
Кажется, в XIX веке дневники ведут все (возможно, сейчас такое же ощущение создается о блогах): заветные тетрадки есть у гимназисток и гимназистов, дворян, грамотных крестьян. Не только дневники, но также записные книжки, памятные тетради и альбомы, самодельные журналы — список популярных письменных практик довольно внушительный.
Это отчасти связано с ростом образованности — просто больше людей стало уметь писать и читать. Соответственно, о своей жизни, наконец, смогло рассказать куда большее количество людей, чем это могло быть ранее. Отчасти — с социокультурными запросами: написанное выступает посредником для обмена мыслями и чувствами, не будучи при этом такими адресными, как письма. Это прямо таки прообраз социальных сетей. Правда, чтобы поделиться написанным, авторы должны физически собрать в одном месте всю свою аудиторию и прочитать им вслух. Ну или хотя бы передать свою тетрадь кому-то близкому, иначе никак.
Подобное обсуждение становится не просто возможным, а модным.
«В моду вошло чтение дневников в дружеском кружке с целью апробации нравственных понятий, философских мыслей, жизненных правил, над которыми автор работал и размышлял в своей летописи. Подобная практика имела место в тургеневском кружке, на вечерах в доме Штакеншнейдеров, в семействах Бакуниных, Аксаковых, Толстых».
«Русский литературный дневник XIX века. История и теория жанра.» Олег Егоров
Дневники при этом, разумеется, выглядят совершенно по-разному. Они могли быть практически литературными произведениями с подробными описаниями событий и рефлексией по их поводу, могли содержать очень краткие заметки, или же вовсе служить ежедневником, куда записывалось, например, меню или рабочие задачи. В материале «Говорили про Льва Толстого»: три истории из дневников читателей-современников Толстого» речь шла о дневниках разной степени подробности, посвященных окружению, фиксации собственных переживаний или попытке вести собственную хронику актуальной литературной жизни. А вот император Николай II, например, вел весьма дотошный подсчет всему, что его окружало. Он даже записывал в дневнике, с каким количеством людей христосовался на Пасху (звучит странновато, но цифры действительно удивляют — из года в год он целовал за несколько пасхальных дней тысячи людей). Вряд ли он читал эти заметки в дружеском кружке с целью обсудить происходившее. Скорее, для него это было рабочими записями, позволявшими как-то отслеживать свою эффективность.
Мешаются записи о домашнем, бытовом, о покупках и делах, с переживаниями и мыслями у Софьи Толстой — и это неудивительно, учитывая, какая у неё была ежедневная нагрузка, сопровождаемая ещё и постоянными беременностями: быт, семья, редакционно-издательская работа, творчество, общественная деятельность и другое, другое, другое. В 1932 году её дневники — неполные и с сокращениями — посмертно выходят в кооперативном издательстве «Север» с предисловием сына Сергея, сразу же обозначившего, что и без публикаций этого дневника «Дом Толстых был как бы стеклянный: чуть ли не всякий желающий мог видеть, что в нем происходило». Примерно также отзывается о взрослении в семье популярной ютуб-блогерши её дочь Шари Франке в мемуарах «Дом моей матери»: вовсе необязательно жить в интернет-эпоху, чтобы не иметь своего пространства. Личное становится публичным, и Лев Толстой анонсирует такой подход ещё перед свадьбой — вспомним известную историю о том, как он дает прочесть Софье свой холостяцкий дневник с яркими подробностями предыдущих романов, чем глубоко её задевает. Кажется, написать в XIX веке было во многом проще, чем высказать вслух. Дневник, как священник, сохранит все в тайне до момента, пока написавший не решит это показать другому — ну или пока доступ к записям кто-нибудь не заполучит сам.
Иногда дневниковые записи в семье Толстых становятся не причиной раздора, а, напротив, инструментом сближения. В дневнике от 9 марта 1890 года Лев Толстой напишет о своей старшей дочери:
«Читал дневник Тани и полюбил ее нежно, заглянув в ее слабую, мятущуюся душу. Она пишет: «право, я не дурная». Она это сама сказала, и был случай увидать».
Дневник от 09 марта 1890 года
Дневник — способ узнать близких с других, скрытых сторон, и получить подтверждение или опровержение сказанному вслух.
Успешно или не очень, но Толстые, как и многие их современники, использовали дневники как способ общения друг с другом — и с течением времени даже самого Льва Толстого это начинает тяготить все больше и больше. Очень часто в его тетрадях начинают мелькать слова, обращенные то в сторону, то напрямую к Софье, как в записи от 4 февраля 1897 года, где он называет жену для краткости просто «С»:
«С без меня читала этот дневник, и ее очень огорчило то, что из него могут потом заключить о том, что она была нехорошей женой. Я старался успокоить ее — вся жизнь наша и мое последнее отношение к ней покажет, какой она б женой. Если она опять заглянет в этот дневник, пускай сделает с ним, что хочет, а я не могу писать, имея в виду ее или последующих читателей и писать ей как будто свидетельство».
Дневник от 04 февраля 1897 года
В дневниковых записях Льва Толстого попадаются и прямые претензии, обвинения в несправедливости или в нелюбви — так что неудивительно, что они могли расстраивать и задевать его близких. Члены семьи Толстых — ещё и персонажи в дневниках друг друга, и их точки зрения, сталкиваясь, не всегда выдерживают этой громкой полифонии.
На протяжении жизни Лев Толстой порывается вести и некоторое время действительно ведёт и «тайные» дневники, в которые все равно кто-нибудь да заглядывает.
«Вообще — не знаю отчего — нет у меня того религиозного чувства, к было, когда прежде писал дневник ни для кого. — То, что его читали и могут читать, губит это чувство. А чувство б драгоценное и помогавшее мне в жиз. Начну сначала с нынешнего 14 числа писать опять по-прежнему так, чтобы никто не читал при моей жизни».
Дневник от 14 октября 1897 г.
Открытость дневника предсказуемо влияет на саморедактуру; но какой же в нём прок, если при жизни никто не прочтет?
Проку много. Другая важная функция дневников для людей XIX века, занимающихся литературным трудом — ценный материал для творчества: Лидия Чарская создаст дебютную повесть «Записки гимназистки», ставшую бестселлером для девочек Российской империи на основе личных дневников, также поступит Лев Толстой, когда будет писать «Детство». А иногда сами дневники становятся книгой, будучи изданными при жизни или после смерти авторов — как это произошло с Софьей Толстой. Одновременно с тем, чтобы, возможно, стать потом основой книги, дневник становится и непосредственной практикой письма: в дневниках тренируются описывать и чувства, и события.
Кроме творчества, это ещё и инструмент саморазвития. Для Льва Толстого дневник не просто инструмент рефлексии собственной личности и способ осмыслить отношение к нему близких и дать им какую-то оценку. Дневник это самый строгий судья: никто не требует от Льва Толстого больше, чем он сам от себя в своих записях. Это зачастую недобрый, осуждающий взгляд, критикующий себя и окружающих — но и попытка описать правила, помогающие структурировать реальность и развиваться в нужном направлении. Он запишет
«Для того, чтобы я не мог отговариваться тем, что не успел составить систему, буду вписывать в дневник, как правила общия, так и правила по части музыки и хозяйства».
Дневник от 17 июня 1850 года
То есть дневник становится свидетелем, способным отследить, выполняет ли написавший эти строки придуманные собой же правила.
Загадка завирусившегося поста оказывается на поверку очень простой: для Софьи, в первую очередь, дневник мог быть способом зафиксировать для себя, как же много она делает и что чувствует — дни сливались в один бесконечный, и делам не было видно конца. Дневник, возможно, был паузой, доказательством, что она существует, что не только изо всех сил заботится о близких. Для Льва Толстого дневник как будто был в большей степени инструментом, чем спасательным кругом.
Дневник XIX века заменяет социальные сети, блог, коуча по саморазвитию, курсы креативного письма и психотерапевта — конечно, в первую очередь делая это за неимением альтернатив. А ещё это следование моде. И, соответственно, способ ощутить себя здесь и сейчас, в такой удивительной эпохе, о которой мы можем только фантазировать и предполагать — опираясь на все те же дневники, ставшие капсулой времени.