Чудит и разбирается в тонкостях общения
Автор: Мария Лебедева
За восемьдесят два года жизни Лев Толстой познакомился с невероятным количеством людей. То, как современники отзывались о писателе, хорошо изучено. Чего стоит одна только энциклопедия «Лев Толстой и современники» под редакцией Нины Бурнашевой: более восьмисот статей о самых разных людях, имеющих отношение к Толстому, от его знакомой крестьянки до императора.
В этом материале мы сфокусируемся на том, какое первое впечатление Лев Толстой производил на своих современников, которых мы теперь знаем как знаменитых писателей, композиторов, художников.
Писатели Иван Шмелев, Александр Куприн, театральный режиссер Константин Станиславский, композитор Петр Чайковский — о том, как Толстой разбирался в тонкостях общения и чудил.
Чудит
У популярности есть и обратная сторона, и образ мудрого старца вполне уживался с образом чудака и оригинала, о котором ходили настоящие анекдоты.
Будущий писатель, а во времена, когда его знакомство со Львом Толстым едва не состоялось — просто гимназист Иван Шмелев – хотел отнести Толстому свой роман. Как ему казалось тогда — великолепный. Роман был о том, как замечательную девушку Аню хотят сосватать противному управляющему, но в итоге она выйдет за студента с прекрасной душой.
Не срослось: Льва Толстого попросту не было дома. Так что первого личного впечатления не случилось, а вот заочно они познакомились ещё в раннем детстве Шмелева — по долетавшим до него сплетням об этом чудном графе.
Говорили у нас, что он страшный богач и большой чудак, всё чудит… а пожалуй, что и скупец: дворник и «человек» ходили в «дворянские» бани, за гривенник, а граф Толстой, – от таких-то капиталов! – всегда в «простые», за пятачок. Возьмет веничек за монетку и парится-мается, и всё сам, без парильщика, потереть даже спину не покличет.
Видать его не видали, а, говорят, бывает… рано придет, никто и не уследит, что, мол, граф Толстой, а так, мужичок и мужичок, в полушубке и в валенках. И еще говорили, – не то, будто, во святые собирается, не то в голове у него что-то… чудит! Сам за водой на бассейну ходит, а «человек» ему кушать подает, в перчатках!..
Потом, когда я стал постарше, я узнал, что этот самый граф Толстой много книжек печатает, и такие капиталы ему идут… – не знает, куда девать, – с того и чудит, пожалуй. И ходит к нему народу… – «человек» его в банях рассказывал, – поесть даже не дадут, вот как. Со всего, говорят, свету на поклон к нему приезжают, такая ему слава. И даже самому царю известен.
Потом, поступив в гимназию, я узнал, что граф Лев Толстой – самый знаменитый писатель, другого такого нет.
Иван Шмелев. Как я ходил к Толстому
Разбирается в тонкостях общения
Лев Толстой действительно удивлял современников, когда начинал говорить. Из живой легенды он вдруг становился чуть ли не молодым человеком, настолько вовлекался в беседу и живо интересовался собеседниками. Писатель Александр Куприн запомнил этот контраст на всю жизнь.
Помню поразившую меня неожиданность: вместо громадного маститого старца, вроде микеланджеловского Моисея, я увидел среднего роста старика, осторожного и точного в движениях. Помню его утомленный, старческий, тонкий голос. И вообще он производил впечатление очень старого и больного человека.
Но я уже видел, как эти выцветшие от времени, спокойные глаза с маленькими острыми зрачками бессознательно, по привычке, вбирали в себя и ловкую беготню матросов, и подъем лебедки, и толпу на пристани, и небо, и солнце, и море, и, кажется, души всех нас, бывших в это время на пароходе. Здесь был очень интересный момент: доктора Волкова, приехавшего вместе с Толстым, приняли благодаря его косматой и плоской прическе за Максима Горького, и вся пароходная толпа хлынула за ним. В это время Толстой, как будто даже обрадовавшись минутной свободе, прошел на нос корабля, туда, где ютятся переселенцы, армяне, татары, беременные женщины, рабочие, потертые дьяконы, и я видел чудесное зрелище: перед ним с почтением расступались люди, не имевшие о нем никакого представления.
Он шел, как истинный царь, который знает, что ему нельзя не дать дороги. В эту минуту я вспомнил отрывок церковной песни: «Се бо идет царь славы». И не мог я также не припомнить милого рассказа моей матери, старинной, убежденной москвички, о том, как Толстой идет где-то по одному из московских переулков, зимним погожим вечером, и как все идущие навстречу снимают перед ним шляпы и шапки, в знак добровольного преклонения. И я понял с изумительной наглядностью, что единственная форма власти, допустимая для человека, — это власть творческого гения, добровольно принятая, сладкая, волшебная власть.
Потом прошло еще пять минут. Приехали новые знакомые Льва Николаевича, и я увидел нового Толстого — Толстого, который чуть-чуть кокетничал. Ему вдруг сделалось тридцать лет: твердый голос, ясный взгляд, светские манеры.
Александр Куприн. О том, как я видел Толстого на пароходе «Св. Николай»
Об этом же цепком, изучающем взгляде говорит и неожиданном превращении в молодого человека, а то и в шаловливого ребенка говорит театральный режиссер Константин Станиславский, который познакомился с Толстым в доме его близкого друга Николая Давыдова.
Однажды, в разгар веселья, в передней показалась фигура человека в крестьянском тулупе. Вскоре в столовую вошел старик с длинной бородой, в валенках и серой блузе, подпоясанной ремнем. Его встретили общим радостным восклицанием. В первую минуту я не понял, что это был Л. Н. Толстой. Ни одна фотография, ни даже писанные с него портреты не могут передать того впечатления, которое получалось от его живого лица и фигуры. Разве можно передать на бумаге или холсте глаза Л. Н. Толстого, которые пронизывали душу и точно зондировали ее! Это были глаза то острые, колючие, то мягкие, солнечные. Когда Толстой приглядывался к человеку, он становился неподвижным, сосредоточенным, пытливо проникал внутрь его и точно высасывал все, что было в нем скрытого — хорошего или плохого. В эти минуты глаза его прятались за нависшие брови, как солнце за тучу. В другие минуты Толстой по-детски откликался на шутку, заливался милым смехом, и глаза его становились веселыми и шутливыми, выходили из густых бровей и светили. Но вот кто-то высказал интересную мысль, — и Лев Николаевич первый приходил в восторг; он становился по-молодому экспансивным, юношески подвижным, и в его глазах блестели искры гениального художника.
В описываемый вечер моего первого знакомства с Толстым он был нежный, мягкий, спокойный, старчески приветливый и добрый. При его появлении дети вскочили со своих мест и окружили его тесным кольцом. Он знал всех по именам, по прозвищам, задавал каждому какие-то непонятные нам вопросы, касающиеся их интимной домашней жизни.